Хочу быть сильным Сергей Довлатов Сергей Довлатов – один из самых популярных и читаемых русских писателей конца ХХ – начала XXI века. Его повести, рассказы, записные книжки переведены на множество языков, экранизированы, изучаются в школе и вузах. Удивительно смешная и одновременно пронзительно-печальная проза Довлатова давно стала классикой и, как почти всякая классика, «растаскана на пословицы и поговорки». Все написанное Довлатовым делится на две равновеликие половины: написанное «тут», в России, и написанное «там», в Америке. В настоящее издание включены произведения, написанные в России: повесть «Заповедник», рассказы из сборника «Демарш энтузиастов», рассказы 1960 – 1970-х годов, две сентиментальные истории и записные книжки «Соло на ундервуде». Сергей Довлатов Хочу быть сильным Когда-то я был школьником, двоечником, авиамоделистом. Списывал диктанты у Регины Мухолович. Коллекционировал мелкие деньги. Смущался. Не пил… Хорошее было время. (Если не считать культа личности.) Помню, мне вручили аттестат. Директор школы, изловчившись, внезапно пожал мою руку. Затем я окончил матмех ЛГУ и превратился в раздражительного типа с безумными комплексами. А каким еще быть молодому инженеру с окладом в девяносто шесть рублей? Я вел размеренный, уединенный образ жизни и написал за эти годы два письма. Но при этом я знал, что где-то есть другая жизнь – красивая, исполненная блеска. Там пишут романы и антироманы, дерутся, едят осьминогов, грустят лишь в кино. Там, сдвинув шляпу на затылок, опрокидывают двойное виски. Там кинозвезды, утомленные магнием, слабеющие от запаха цветов, вяло роняют шпильки на поролоновый ковер… Жил я на улице Зодчего Росси. Ее длина – 340 метров, а ширина и высота зданий – 34 метра. Впрочем, это не имеет значения. Два близлежащих театра и хореографическая школа формируют стиль этой улицы. Подобно тому, как стиль улицы Чкалова формируют два гастронома и отделение милиции… Актрисы и балерины разгуливают по этой улице. Актрисы и балерины! Их сопровождают любовники, усачи, негодяи, хозяева жизни. Распахивается дверца собственного автомобиля. Появляются ноги в ажурных чулках. Затем – синтетическая шуба, ридикюль, браслеты, кольца. И наконец – вся женщина, готовая к решительному, долгому отпору. Она исчезает в подъезде театра. Над асфальтом медленно тает легкое облако французских духов. Любовники ждут, разгуливая среди колонн. Манжеты их белеют в полумраке… Чтобы почувствовать себя увереннее, я начал заниматься боксом. На первенстве домоуправления моим соперником оказался знаменитый Цитриняк. Подергиваясь, он шагнул в мою сторону. Я замахнулся, но тотчас же всем существом ударился о шершавый и жесткий брезент. Моя душа вознеслась к потолку и затерялась среди лампионов. Я сдавленно крикнул и пополз. Болельщики засвистели, а я все полз напролом. Пока не уткнулся головой в импортные сандалеты тренера Шарафутдинова. – Привет, – сказал мне тренер, – как делишки? – Помаленьку, – отвечаю. – Где тут выход?.. С физкультурой было покончено, и я написал рассказ. Что-то было в рассказе от моих ночных прогулок. Шум дождя. Уснувшие за рулем шоферы. Безлюдные улицы, которые так похожи одна на другую… Бородатый литсотрудник долго искал мою рукопись. Роясь в шкафах, он декламировал первые строчки: – Это не ваше – «К утру подморозило…»? – Нет, – говорил я. – А это – «К утру распогодилось…»? – Нет. – А вот это – «К утру Ермил Федотович скончался…»? – Ни в коем случае. – А вот это, под названием «Марш одноногих»? – «Марш одиноких», – поправил я. Он листал рукопись, повторяя: – Посмотрим, что вы за рыбак… Посмотрим… И затем: – Здесь у вас сказано: «…И только птицы кружились над гранитным монументом…» Желательно знать, что характеризуют собой эти птицы? – Ничего, – сказал я, – они летают. Просто так. Это нормально. – Чего это они у вас летают, – брезгливо поинтересовался редактор, – и зачем? В силу какой такой художественной необходимости? – Летают, и все, – прошептал я, – обычное дело… – Ну хорошо, допустим. Тогда скажите мне, что олицетворяют птицы в качестве нравственной эмблемы? Радиоволну или химическую клетку? Хронос или Демос?.. От ужаса я стал шевелить пальцами ног. – Еще один вопрос, последний. Вы – жаворонок или сова? Я закричал, поджег бороду редактора и направился к выходу. Вслед донеслось: – Минуточку! Хотите, дам один совет в порядке бреда? – Бреда?! – Ну, то есть от фонаря. – От фонаря?! – Как говорится, из-под волос. – Из-под волос?! – В общем, перечитывайте классиков. Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого. Особенно – Толстого. Если разобраться, до этого графа подлинного мужика в литературе-то и не было… С литературой было покончено. Дни потянулись томительной вереницей. Сон, кефир, работа, одиночество. Коллеги, видя мое состояние, забеспокоились. Познакомили меня с развитой девицей Фридой Штейн. Мы провели два часа в ресторане. Играла музыка. Фрида читала меню, как Тору, – справа налево. Мы заказали блинчики и кофе. Фрида сказала: – Все мы – люди определенного круга. Я кивнул. – Надеюсь, и вы – человек определенного круга? – Да, – сказал я. – Какого именно? – Четвертого, – говорю, – если вы подразумеваете круги ада. – Браво! – сказала девушка. Я тотчас же заказал шампанское. – О чем мы будем говорить? – спросила Фрида. – О Джойсе? О Гитлере? О Пшебышевском? О черных терьерах? О структурной лингвистике? О неофрейдизме? О Диззи Гиллеспи? А может быть, о Ясперсе или о Кафке? – О Кафке, – сказал я. И поведал ей историю, которая случилась недавно: «Прихожу я на работу. Останавливает меня коллега Барабанов. – Вчера, – говорит, – перечитывал Кафку. А вы читали Кафку? – К сожалению, нет, – говорю. – Вы не читали Кафку? – Признаться, не читал. Целый день Барабанов косился на меня. А в обеденный перерыв заходит ко мне лаборантка Нинуля и спрашивает: – Говорят, вы не читали Кафку. Это правда? Только откровенно. Все останется между нами. – Не читал, – говорю. Нинуля вздрогнула и пошла обедать с коллегой Барабановым… Возвращаясь с работы, я повстречал геолога Тищенко. Тищенко был, по обыкновению, с некрасивой девушкой. – В Ханты-Мансийске свободно продается Кафка! – издали закричал он. – Чудесно, – сказал я и, не оглядываясь, поспешил дальше. – Ты куда? – обиженно спросил геолог. – В Ханты-Мансийск, – говорю. Через минуту я был дома. В коридоре на меня обрушился сосед-дошкольник Рома. Рома обнял меня за ногу и сказал: – А мы с бабуленькой Кафку читали! Я закричал и бросился прочь. Однако Рома крепко держал меня за ногу. – Тебе понравилось? – спросил я. – Более или менее, – ответил Рома. – Может, ты что-нибудь путаешь, старик? Тогда дошкольник вынес большую рваную книгу и прочел: – РУФКИЕ НАРОДНЫЕ КАФКИ! – Ты умный мальчик, – сказал я ему, – но чуточку шепелявый. Не подарить ли тебе ружье? Так я и сделал…» – Браво! – сказала Фрида Штейн. Я заказал еще шампанского. – Я знаю, – сказала Фрида, – что вы пишете новеллы. Могу я их прочесть? Они у вас при себе? – При себе, – говорю, – у меня лишь те, которых еще нет. – Браво! – сказала Фрида. Я заказал еще шампанского… Ночью мы стояли в чистом подъезде. Я хотел было поцеловать Фриду. Точнее говоря, заметно пошатнулся в ее сторону. – Браво! – сказала Фрида Штейн. – Вы напились как свинья! С тех пор она мне не звонила. Дни тянулись серые и неразличимые, как воробьи за окнами. Как листья старых тополей в унылом нашем палисаднике. Сон, кефир, работа, произведения Золя. Я заболел и выздоровел. Приобрел телевизор в кредит. Как-то раз около «Метрополя» я повстречал бывшего одноклассника Секина. – Где ты работаешь? – спрашиваю. – В одном НИИ. – Деньги хорошие? – Хорошие, – отвечает Секин, – но мало. – Браво! – сказал я. Мы поднялись в ресторан. Он заказал водки. Выпили. – Отчего ты грустный? – Секин коснулся моего рукава. – У меня, – говорю, – комплекс неполноценности. – Комплекс неполноценности у всех, – заверил Секин. – И у тебя? – И у меня в том числе. У меня комплекс твоей неполноценности. – Браво! – сказал я. Он заказал еще водки. – Как там наши? – спросил я. – Многие померли, – ответил Секин, – например, Шура Глянец. Глянец пошел купаться и нырнул. Да так и не вынырнул. Хотя прошло уже более года. – А Миша Ракитин? – Заканчивает аспирантуру. – А Боря Зотов? – Следователь. – Ривкович? – Хирург. – А Лева Баранов? Помнишь Леву Баранова? Спортсмена, тимуровца, победителя всех олимпиад? – Баранов в тюрьме. Баранов спекулировал шарфами. Полгода назад встречаю его на Садовой. Выходит Лева из Апраксина двора и спрашивает: «Объясни мне, Секин, где логика?! Покупаю болгарское одеяло за тридцать рэ. Делю его на восемь частей. Каждый шарф продаю за тридцать рэ. Так где же логика?!..» – Браво! – сказал я. Он заказал еще водки… Ночью я шел по улице, расталкивая дома. И вдруг очутился среди колонн Пушкинского театра. Любовники, бретеры, усачи прогуливались тут же. Они шуршали дакроновыми плащами, распространяя запах сигар. Неподалеку тускло поблескивали автомобили. – Эй! – закричал я. – Кто вы?! Чем занимаетесь? Откуда у вас столько денег? Я тоже стремлюсь быть хозяином жизни! Научите меня! И познакомьте с Элиной Быстрицкой!.. – Ты кто? – спросили они без вызова. – Да так, всего лишь Егоров, окончил матмех… – Федя, – представился один. – Володя. – Толик. – Я – протезист, – улыбнулся Толик. – Гнилые зубы – вот моя сфера. – А я – закройщик, – сказал Володя, – и не более того. Экономно выкраивать гульфик – чему еще я мог бы тебя научить?! – А я, – подмигнул Федя, – работаю в комиссионном магазине. Понадобятся импортные шмотки – звони. – А как же машины? – спросил я. – Какие машины? – Автомобили? «Волги», «Лады», «Жигули»? – При чем тут автомобили? – спросил Володя. – Разве это не ваши автомобили? – К сожалению, нет, – ответил Толик. – А чьи же? Чьи же? – Пес их знает, – откликнулся Федя, – чужие. Они всегда здесь стоят. Эпоха такая. Двадцатый век… Задыхаясь, я бежал к своему дому. Господи! Торговец, стоматолог и портной! И этим людям я завидовал всю жизнь! Но про автомобили они, конечно, соврали! Разумеется, соврали! А может быть, и нет!.. Я взбежал по темной лестнице. Во мраке были скуповато рассыпаны зеленые кошачьи глаза. Пугая кошек, я рванулся к двери. Отворил ее французским ключом. На телефонном столике лежал продолговатый голубой конверт. Какому-то Егорову, подумал я. Везет же человеку! Есть же такие счастливчики, баловни фортуны! О! Но ведь это я – Егоров! Я и есть! Я самый!.. Я разорвал конверт и прочел: «Вы нехороший, нехороший, нехороший, нехороший, нехороший! Фрида Штейн. P. S. Перечитайте Гюнтера де Бройна, и вы разгадаете мое сердце. Ф. Штейн. P. P. S. Кто-то забыл у меня в подъезде сатиновые нарукавники. Ф. Ш.» «Что все это значит?! – думал я. Торговец, стоматолог и портной! Какой-то нехороший Егоров! Какие-то сатиновые нарукавники! Но ведь это я Егоров! Мои нарукавники! Я нехороший!.. А при чем здесь Лев Толстой? Что еще за Лев Толстой?! Ах да, мне же нужно перечитать Льва Толстого! И еще Гюнтера де Бройна! Вот с завтрашнего дня и начну…»